21 мая 2026 года — 160 лет со дня рождения братьев-близнецов Павла Дмитриевича Долгорукова (21(09).05.1866, Царское Село, Российская империя — 10.06.1927, Харьков или Москва, СССР) и Петра Дмитриевича Долгорукова (21(09).05.1866, Царское Село, Российская империя — 10.11.1951, Владимир, СССР), землевладельцев, земских и общественно-политических деятелей. Из семьи Дмитрия Николаевича Долгорукова, происходившего из княжеского рода Рюриковичей, и его жены Наталии Владимировны (урожденной графини Орловой-Давыдовой).
Петр Дмитриевич писал о своей и брата жизни в России и частично за рубежом в биографическом очерке, вошедшем в качестве третьей главы в книгу «Великая разруха» (Мадрид, 1964; книга была издана уже после смерти обоих братьев, первую ее часть составили воспоминания Павла Дмитриевича): «По внешности мы были очень похожи друг на друга, нас и потом посторонние часто смешивали, а новорожденных нас невозможно было различить. После крещения, как гласит семейное предание, Петру была над коленкой повязана красная шерстинка, но шерстинка эта потом будто бы развязалась и незаметно упала на пол. Увидавшая это кормилица, испугавшись, не знала, с которого из младенцев она упала, и повязала ею первого попавшегося. Таким образом мы, может быть, всю жизнь носили не принадлежавшие каждому из нас имена» (С. 299–300).
Когда братьям было всего несколько месяцев, родители переехали в Москву, «в купленный старинный большой двухэтажный особняк, около строившегося тогда храма Спасителя. Дом этот со своими толстыми стенами и сводами нижнего этажа, уцелевший от пожара двенадцатого года, был с многими надворными постройками, двумя большими дворами и огромным садом, выходящим на три улицы. <…>
Мы все детство с матерью посещали кремлевские старинные церкви, особенно прелестную церковь Спаса на Бору, а на Страстной неделе кремлевские соборы с их уставными богослужениями и чудным синодальным хором. На Святой заутрене мы бывали в дворцовой церкви Рождества Богородицы возле старинной Грановитой палаты, откуда смотрели на кишащую народом сначала темную соборную площадь, а затем, когда в полночь раздавался гулкий удар в колокол на Иване Великом, на который сразу откликались звоны сорока сороков московских церквей и вся площадь заполнялась огоньками тысяч зажженных свечей, — на гирлянды крестных ходов вокруг соборов и многочисленных замоскворецких церквей. <…>
По переселении в Москву наша мать вошла целиком в московскую церковно-православную жизнь и посещала, часто вместе с нами, богослужения некоторых священников… Особенно близки мы были с умным и сердечным о. Иоанном Иванцовым-Платоновым, нашим духовником, профессором Московского университета и настоятелем церкви Александровского военного училища. Припоминается его чтение 12 Евангелий, когда он и сам и многие из стоящих рядом юнкеров, и из многочисленной публики плакали.
После разных бонн и гувернеров, главным образом прибалтийских немцев, у нас много лет был гувернером коренной москвич, очень образованный и пропитанный славянофильской идеологией П.И.Шаповалов.
Лет до девяти ходили мы в русских рубашках, а зимой в тулупчиках и меховых шапках. Летом мы ездили в наше родовое подмосковное майоратное имение Волынщина, Рузского уезда. Там стены комнат нижнего этажа старинного дома были увешаны портретами наших предков по долгоруковской линии… В доме и на дворе были выставлены отличия и военные трофеи наших предков. <…> В Волынщине мы играли с крестьянскими мальчиками, по будням в бабки, а по воскресеньям устраивали сражения со штурмом двух враждующих крепостей, устроенных на обрывах находящегося в парке оврага. Осенью мы обыкновенно ездили в подмосковное имение нашего деда Орлова-Давыдова Отрада, Серпуховского уезда. Там в огромном дворце екатерининских времен были плафоны, изображающие морские победы графа Орлова-Чесменского… Дедушка граф Владимир Петрович Орлов-Давыдов воспитывался в Оксфордском университете и был англоманом не только по воззрениям и привычкам, но и по наружности. Читал постоянно огромные листы Times. Он был хорошим хозяином и одним из крупнейших русских землевладельцев. В сороковых годах он подавал императору Николаю I записку о желательности освобождения крестьян от крепостной зависимости, но по английскому образу, то есть в качестве безземельных арендаторов. За эту записку его было предложено выехать на несколько лет из России» (С. 300–304).
Петр Дмитриевич вспоминал далее: «тринадцати лет я поступил в находящуюся близ нашего дома 1-ю Московскую классическую гимназию, где раньше учился и наш старший брат, в то время уже студент историко-филологического факультета. Он находился под влиянием славянофильского течения, дружил, как и мы, с младшим поколением Самариных и во время Русско-турецкой войны, будучи студентом 1-го курса, поехал с товарищем своим по гимназии и университету П.Н.Милюковым санитаром в московский лазарет на Кавказском фронте. Брат же Павел не захотел изучать классических языков и поступил в очень хорошую частную реальную гимназию Фидлера. И надо сказать, что он ничего не потерял, не поступив в казенную классическую гимназию, которая незадолго перед тем претерпела реформу министра графа Д.А.Толстого, заключавшуюся, между прочим, в том, что из ее программы было исключено совсем естествознание.
Между тем брат имел тяготение как раз к естественным наукам. Для того чтобы иметь возможность поступить в университет на естественный факультет, он по окончании реального училища подготовился в течение года к сдаче экзамена зрелости, занимаясь древними языками с двумя отличными преподавателями славившейся тогда в Москве частной гимназии Поливанова Никольским и Колосовым. Они оба были русские, в отличие от большинства преподавателей древних языков — чехов, наводнивших тогда казенные гимназии. <…>
В университете мы, 18-летние юноши, после смерти матери и отъезда отца на постоянное житье в имение очутились на полной свободе, обладая притом достаточными средствами. Это повлияло отчасти на то, что мы отдали, может быть, слишком много нашего времени на 1-м курсе традиционному московскому студенческому буршеству с его Татьяниными днями, “Стрельнами”, “Ярами”, цыганскими хорами и тройками. Это был первый год только что введенного нового университетского устава, долженствовавшего также дисциплинировать молодежь при помощи инспекторов, педелей, форменных тужурок, мундиров и шпаг. Но молодежь продолжала бурлить, и студенческие истории стали еще чаще, с закрытием на некоторое время университета, с пощечиной инспектору Брызгалову на студенческом концерте в Благородном собрании, с шумными и многолюдными студенческими сходками, с загоном студентов казаками в находившийся против университета экзерциргауз (манеж) и с избиением студентов мясниками Охотного Ряда, находившегося также около университета. Мы с братом держались в стороне от студенческого движения и были скорее зрителями или свидетелями его. И хотя нам претили нововведения нового университетского устава, но нам противна и жалка была и разъяренная распропагандированная студенческая толпа с большой примесью нестуденческого элемента, пользующегося ею как пушечным мясом. <…>
Мы с братом из области спорта увлекались только что появившимися тогда английскими велосипедами с большим передним колесом и маленьким задним.
В учебном отношении естественный факультет, в отличие от историко-филологического, на который поступил я, почти не потерпел от введения нового университетского устава. Состав профессоров был очень хорош. Особенно славился тогда профессор ботаники Тимирязев. На старших курсах брат сосредоточился главным образом на занятиях по зоологии, по преимуществу у приват-доцента Мензбира, а также у профессора Богданова и специально у профессора Зографа по ихтиологии. Под руководством последнего он основал на Анофриевском озере, находящемся вблизи от нашего подмосковного имения, научную ихтиологическую станцию, функционировавшую до самой большевистской революции. <…>
В студенческие годы мы с братом в летние каникулы предприняли несколько поездок для изучения России. Так, мы ездили на пароходе по Волге, по лесистой Каме и по живописной быстрой Чусовой, а потом по железной дороге через Урал в Екатеринбург, где в то время была промышленная выставка. Из Екатеринбурга мы ездили на Тагильский и Исетский металлургические заводы и любовались чудными уральскими лесами» (С. 304–310).
«По окончании нами университета в 1889 году я поступил вольноопределяющимся в Нижегородский драгунский полк, знакомый нам по Сухумской экспедиции, а брат был освобожден от воинской повинности, так как одним глазом почти ничего не видел, вследствие отложения сетчатки, случившейся у него неизвестно по какой причине» (С. 316).
«По настоянию отца, происходившего из петербургской придворной семьи и бывшего в молодости кавалергардом, брат по окончании университета поступил чиновником в Государственную канцелярию при Государственном совете, чтобы следовать, таким образом, традициям служилого дворянства. Это был привилегированный рассадник и первая ступень для будущих петербургских чиновников и сановников. Прослужил он там недолго, кажется, не более одного или полутора года, и, выйдя в отставку, переехал в Москву, в наше родовое подмосковное имение Волынщину Рузского уезда.
В 1891 году нам обоим пришлось работать по борьбе с разразившимся тогда “Самарским голодом”. Я пробыл в разных местах Самарской губернии до весны, заведуя продовольственно-санитарными отрядами, оборудованными на частные средства, а брат в самой Самаре до лета 1892 года. <…> Вскоре после работы по “Самарскому голоду” мой брат стал принимать участие в земских и дворянских рузских уездных и московских губернских выборах и собраниях. В Москве он жил в своей квартире в половине сводчатого нижнего этажа нашего московского дома, а в Волынщине поселился в одном из четырех одноэтажных полукруглых флигелей, стоящих кругом двора этой старинной усадьбы екатерининских времен. <…> Волынщина находилась в шести верстах от г. Рузы, на живописных берегах реки Озерны, вытекающей из Анофриевского озера и впадающей в реку Рузу, приток Москвы-реки. В конце зимы брат стал ежегодно до самой Мировой войны ездить за границу, главным образом в Италию, а оттуда в Париж с заездом в Монако, где, кроме рулетки, интересовался и богатейшей океанографической станцией. Затем целый ряд лет мы сравнительно мало виделись с братом, так как я поселился в своем имении в Курской губернии, стал там хозяйничать и втянулся в земскую работу. Только на Рождество и на Пасху съезжались мы к старику отцу в Волынщину. Так что в следующий десятилетний период до начала земских съездов у меня сохранилось мало воспоминаний о жизни и деятельности Павла Дмитриевича.
После ухода князя Щербатова из предводителей дворянства Рузского уезда на эту должность был избран мой брат, пробывший в ней пять трехлетий. Он купил у своего предшественника деревянный дом в Рузе, в котором принимал по установившемуся обычаю членов земских собраний, судебных съездов и т. п. Там же он устраивал совещания учителей и учительниц начальных школ. Тогда злободневным вопросом была выработка школьных сетей для достижения всеобщего обучения. <…>
Во время своего предводительства брат мой получил придворное звание камергера.
Одновременно с общественною деятельностью Павел Дмитриевич стал заниматься и своими хозяйственными делами, причем показал себя достаточно практичным и предприимчивым хозяином» (С. 318–321).
«В девяностых же годах брат принимал ближайшее участие в зарождении и деятельности Московского художественного театра, занявшего столь видное место в тогдашней жизни Москвы и в русском театральном деле вообще. Он состоял и пайщиком этого акционерного предприятия. Там он сошелся и с такими интересными лицами, как Вл.И.Немирович-Данченко, артисты Станиславский, Качалов, Москвин и др., а также встречался с Чеховым, Горьким, Леонидом Андреевым. Привлек его к этому театру наш родственник А.А.Стахович, бывший адъютант великого князя Сергея Александровича в бытность его московским генерал-губернатором. Большой театрал, Стахович впоследствии, уже будучи генералом, выступал в небольших ролях на сцене этого театра» (С. 323).
«Особое место в деятельности брата занимало его участие в пацифистском движении. И странное дело! Увлечение этой идеей явилось у нас обоих одновременно, несмотря на то, что мы в продолжение довольно долгого времени перед этим не видались» (С. 325).
«И вот мы: брат мой — предводитель дворянства Рузского уезда и я — председатель Суджанской уездной земской управы Курской губернии… с двумя тоже общественными деятелями: ярославским земцем князем Д.И.Шаховским и звенигородским уездным предводителем дворянства Московской губернии графом Павлом С. Шереметевым — образовали инициативную группу, которая понемногу “обросла” еще несколькими близкими нам столичными и провинциальными общественными деятелями, которые решили съезжаться в Москву раза два или три в год, чтобы сговариваться насчет более успешного ведения некоторых отраслей земского хозяйства» (С. 332).
«В политической организации “Освобождение” мой брат принимал ближайшее участие в так называемой группе А (так как вся организация была разбита на маленькие группы, рассеянные по столицам и по всей России). Группа А находилась в Москве и отчасти исполняла вместе с одной петербургской группой функции Центрального комитета. В состав ее входили, кроме нас, двоих князь Д.И.Шаховской и профессора П.И.Новгородцев, В.И.Вернадский и С.А.Котляревский. Официальным органом этой организации, как известно, был журнал того же наименования, издававшийся сначала в Штутгарте, а затем в Париже эмигрировавшим тогда П.Б.Струве. Мой брат был в числе основателей и членов центральных комитетов как Союза освобождения, так и Конституционно-демократической партии» (С. 338).
«В 1907 году брат был выбран от города Москвы во 2-ю Государственную думу, которая собралась в феврале и просуществовала всего 3 с половиной месяца, будучи настроена еще непримиримее к правительству, чем 1-я Дума. Во 2-й Думе конституционно-демократическая фракция, в которую входил брат, уже не составляла ее большинства, как в 1-й Думе. Усилились левые группы, и появилась партия правых» (С. 351–352).
«В последний раз в России встретились мы с Павлом Дмитриевичем уже в Севастополе, глубокой осенью 1920 года перед самой “Врангелевской” эвакуацией. Я месяца полтора работал там в Союзе городов, развившем довольно широкую деятельность в привоенных гражданских учреждениях» (С. 365–366).
Павел Дмитриевич, «начиная с Константинополя, состоял в Русском совете при генерале Врангеле, ездил в Галлиполи, где сошелся с генералом Кутеповым, продолжал состоять членом Русского совета и в Белграде, а по отъезде оттуда генерала Врангеля переехал в Париж» (С. 329).
«В последний раз мы виделись с братом в 1924 году, когда он был на два дня в Праге по дороге в Варшаву, куда он ехал, чтобы через польскую границу проникнуть в Советскую Россию» (С. 385).
До Первой мировой войны братья были видными деятелями партии кадетов, членами Государственной думы первого и второго созыва, Союза земцев-конституционалистов, уездными представителями дворянства и сотрудниками Союза городов. Петр сражался на фронтах Первой мировой войны в Галиции, а Павел во время Русско-японской войны был уполномоченным дворянского отдела Красного Креста на Дальнем Востоке. Павла Дмитриевича называли «рыцарем без страха и упрека», «кристально чистым», он категорически исключал насилие как внутри государства, так и в вопросах внешних отношений. Рузское земство, председателем которого он был также избран, занималось созданием школ начального образования. Земская управа выплачивала деньги на квартиры учителям, а также поддерживала уездных детей из бедных семей и сирот. (К примеру, малоимущим ученикам Высшего начального училища в Рузе выделялось пособие в размере 250 рублей.) С 1910 года П.Д.Долгоруков возглавлял правление Московского общества грамотности. Кроме того, Павел Дмитриевич содействовал также развитию сельского хозяйства (изменение системы полеводства, введение посева новых растений, распространение усовершенствованных сельскохозяйственных орудий и искусственных удобрений, улучшение коневодства и скотоводства).
Пришедшие к власти большевики его арестовывали и сажали в Петропавловскую крепость и не раз, и сразу не отпускали. И все же Павлу Долгорукову удалось покинуть Россию, он прибыл в Константинополь исхудавший, оборванный, без денег и багажа, утраченного в дороге.
В эмиграции Павел Дмитриевич стал членом Совета при главнокомандующем русской армии генерале Врангеле и уехал в Белград, а в 1923 году перебрался в Париж, где стал активным членом Народного братства освобождения России. Павел Дмитриевич дважды переходил границу: в 1924 году — советско-польскую, в 1926 году — советско-румынскую «в виде престарелого обросшего неряшливой бородой крестьянина».
В первый раз ему удалось вернуться через Польшу. Во второй раз он был схвачен на станции Лопасня, когда пробирался к своей тетке, игуменье Магдалине в Добрыниху. Внешне заметный, к сожалению, он попался на глаза доносчикам. Его арестовали, отправили по этапу в Харьков, где он просидел в тюрьме почти год и даже готовился к выходу из тюрьмы, но был расстрелян в ночь с 9 на 10 июня 1927 года большевиками в числе двадцати дворян-заложников «в ответ» на убийство советского посла в Варшаве Войкова.
Павел Дмитриевич Долгоруков был холост, детей не имел.
Петр Дмитриевич тоже начинал с бурной общественной деятельности в начале ХХ века. Шесть раз он избирался в Государственную думу, также был одним из основателей партии кадетов.
Поселившись в своем имении в селе Гуево Суджанского уезда Курской губернии, Петр Долгоруков зарекомендовал себя рачительным хозяином. Владея обширными земельными угодьями (1972 десятины земли), он занимался не только пахотными делами, но и скотоводством: разводил породистый молочный и рабочий скот. С 1892 года в течение десяти лет Петра Долгорукова избирали губернским земским гласным, председателем земской управы; много занимался он и агрономической помощью крестьянам, организацией народного образования в уезде и губернии.
Когда вспыхнула революция, Петр Дмитриевич в России не задержался, в конце 1920 года выехал с семьей за границу, сначала поселился в Константинополе. В 1921 году он принял участие в проведении съезда Русского национального объединения, проходившего в Париже. В качестве представителя от Константинополя он был избран в созданный на съезде Русский национальный комитет.
В апреле 1922 года семья Петра Долгорукова покинула Константинополь, утративший к тому времени значение одного из основных центров русского зарубежья, и переехала в Прагу, где окончательно обосновалась. Еще в Константинополе он встретил своих друзей и соратников по кадетской партии: А.В.Жекулину, Н.И.Астрова, С.В.Панину и П.П.Юренева… Они хорошо понимали, что самыми беззащитными среди беженцев были дети и молодежь, и начали энергично работать для их спасения. Петр Долгоруков возглавил Русский национальный комитет в Праге и стал товарищем председателя Объединения русских эмигрантских организаций в Чехословакии, оставаясь членом Временного главного комитета Всероссийского союза городов за границей.
На чужбине Петр Долгоруков зарабатывал на жизнь частными уроками. Вторую мировую войну пережил. Когда же в 1945 году советские войска освобождали Прагу, 79-летний князь случайно встретил земляков — Ивана Выпирайлова с сыном. Увидев соотечественников, на радостях он потерял бдительность и пригласил их к себе в гости, угощал, потом подарил фотографию с подписью: «Что-то родное дохнуло на нас. Поклонитесь от нас нашей Родине. Прага. 9 июня 1945 г. П.Долгоруков».
А 30 июня 1945 года военная контрразведка Смерш арестовала Петра Дмитриевича за «антисоветскую деятельность за границей». Его вывезли из Праги в СССР, посадили в Лефортовскую тюрьму и приговорили в 1946 году к пяти годам тюремного заключения, которое он отбывал во Владимирском централе. Отсидев полностью свой срок, Петр Дмитриевич Долгоруков скончался 10 ноября 1951 году, не успев вдохнуть воздух свободы. Похоронили князя во Владимире на городском кладбище.
В 1992 году Генеральная прокуратура России реабилитировала посмертно Петра Дмитриевича Долгорукова.
См. публикации П.Д.Долгорукова в каталоге библиотеки ДРЗ.
Источники:
Долгоруков П. Великая разруха. Мадрид, 1964.
В.Р.Зубова