В топографии русского Берлина рядовой пансион фрау Крампе на Виктория-Луизе-плац в начале 1920-х годов стал местом легендарным. Отель был увековечен в автобиографической прозе и различных эгодокументах русского зарубежья – письмах, дневниках и мемуарах. Дом сегодня хорошо сохранился и значится под тем же номером 9, что и в начале 1920-х годов.

Виктория-Луизе-плац, 9 – последний берлинский адрес писателей Андрея Белого (наст. имя и фам. Борис Николаевич Бугаев; 1880–1934), Владислава Фелициановича Ходасевича (1886–1939) и его гражданской жены Нины Николаевны Берберовой (1901–1993).

Андрей Белый приехал в столицу Германии 18 ноября 1921 года. Ходасевич и Берберова прибыли в Берлин 30 июня 1922-го.

Оказавшись на чужбине, Ходасевич пишет своему другу Михаилу Осиповичу Гершензону (письмо от 29 ноября 1922): «Растение в темноте вырастает не зеленым, а белым: то есть все в нем как следует, а – урод. Я здесь не равен себе, а я здесь я минус что-то, оставленное в России, при том болящее и зудящее, как отрезанная нога, которую чувствую нестерпимо отчетливо, а возместить не могу ничем» (Ходасевич В.Ф. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. М., 1997. С. 454).

Один из первых адресов, где останавливаются Ходасевич и Берберова – пансион «Нюрнбергер Платц» (Nürnberger Platz) на Гайсбергштрассе (Geisbergstraße), 21. Эпистолярий Ходасевича содержит колоритное и одновременно полное яда описание атмосферы этого места: «Приехали и поселились. <…> Живем в пансионе, набитом зоологическими эмигрантами: не эсерами какими-нибудь, а покрепче: настоящими толстобрюхими хамами. <…> Чувствую, что не нынче-завтра взыграет во мне коммунизм. Вы представить себе не можете эту сволочь: бездельники, убежденные, принципиальные, обросшие 80-пудовыми супругами и невероятным количеством 100-пудовых дочек, изнывающих от безделья, тряпок и тщетной ловли женихов. <…> Мечтают обо одном: вешать большевиков» (В.Ф. Ходасевич – Б.А. Диатроптову. 9 июля 1922 // Там же. С. 447–448).

Сам Ходасевич в берлинские годы не уходит в эмиграцию и сохраняет советское гражданство, а его литературная деятельность во многом ориентирована на читателя в России. В Берлине переиздается его четвертый сборник стихов «Тяжелая лира» (Изд-во Гржебина, 1923), ранее вышедший в Госиздате (1922), – в духе типичной для тех лет общей «российско-берлинской» издательской стратегии. В то же время пятая книга стихов «Европейская ночь», над которой Ходасевич уже работает в Берлине, как и знаменитый «Камер-фурьерский журнал», который поэт начинает вести в первый же день приезда на чужбину, становятся сугубо эмигрантскими текстами.

Поэт еще надеется на благоприятный исход российского исторического слома и планирует вернуться на родину. Эти годы отмечены его тесными контактами с Максимом Горьким, в основу которых положен амбициозный межкультурный проект – журнал литературы и науки «Беседа» (1923–1925). В свою очередь, Горький дает самую высокую оценку поэтическому дарованию Ходасевича, называет его «крайне крупной величиной, поэтом-классиком и — большим, строгим талантом» (М. Горький – Е.К. Феррари, 2 октября 1922. Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 566).

Журнал «Беседа» был задуман Горьким и учрежден при издательстве «Эпоха» (Петроград / Берлин). Издание выходило при активном участии Владислава Ходасевича (редактор литературного отдела), Андрея Белого (редактор литературного отдела до № 4), проф. Бруно Адлера (редактор научного отдела до № 5) и проф. Федора Брауна (редактор научного отдела); большую роль в судьбе «Беседы» сыграл владелец издательства «Эпоха» Соломон Каплун-Сумский. На журнал были возложены большие надежды, он виделся его создателям как масштабный межкультурный проект метрополии и диаспоры – «поверх барьеров». Издание было адресовано широкому отечественному читателю в Советской России и за ее пределами. В понимании берлинской стороны предприятие было обречено на успех именно благодаря патронату М. Горького как инициатора и главного редактора журнала. Проект был запущен (с 1923 по 1925 годы вышло семь номеров) и встречен с большим воодушевлением в русском зарубежье. Между тем советская номенклатура относилась к «Беседе» настороженно, если не враждебно и приложила немало усилий, чтобы не пропустить издание в Россию. В 1925 году журнал, лишенный советского рынка сбыта, прекратил свое существование, владелец «Эпохи» С.Г. Каплун-Сумский потерпел большие убытки, а контакты Ходасевича и Горького сошли на нет. К моменту заката «Беседы» Ходасевич и Берберова полностью оставляют помыслы о возвращении в СССР и в статусе эмигрантов проживают в Париже. Андрей Белый, напротив, – еще в октябре 1923 года покинул Берлин и вернулся на родину.

Этим судьбоносным водоразделам предстоит краткий берлинский промежуток «под знаком “Эпохи” и “Беседы”», прочно объединивший его участников – В.Ф. Ходасевича, А. Белого, М. Горького, С.Г. Каплуна-Сумского и др.

В ноябре 1922 года Ходасевич и Берберова переехали из Берлина в Сааров, – небольшой немецкий курортный городок, где обосновался Горький. В конце 1922-го у них гостит Андрей Белый, и вместе с Горьким они встречают новый 1923 год.

По возвращении в Берлин (июнь 1923) Ходасевич пишет М. Горькому: «Теперь отвечаю на Ваши вопросы. – Где мы? Мы в Берлине. Viktoria-Luize Platz, 9, Pension Crampe <…>. Живем недурно, трудолюбиво» (письмо от 28 июня 1923 // Ходасевич В.Ф. Собр. соч.: В 4 т. Т. 4. С. 459). Судя по всему, этот пансион устраивает Ходасевича куда больше, чем на Гайсбергштрассе. В отеле на Виктория-Луизе-плац создается свой микроклимат и свой круг: именно здесь останавливается с семьей большой друг Ходасевича Михаил Гершензон по приезде в Берлин осенью 1922 года. Здесь снимает комнату серапион Николай Никитин, оказавшись в Берлине в июне–июле 1923-го. Именно здесь, во флигеле, с сентября 1922-го находит пристанище Андрей Белый.

Для Андрея Белого пансион Крампе стал своего рода укрытием, сюда он перебрался из Пансиона д’Альберт (Пассауэр-штрассе, 3) после разрыва с женой Асей Тургеневой. Писателя в Берлине настиг личный «кризис жизни». Его отчаяние выплескивалось в виде эскапад и жутковатых экстатических танцев, свидетелями которых становились завсегдатаи берлинских кафе и танцполов. Эта «христопляска» (по определению М. Цветаевой) стала притчей во языцех русской диаспоры. «Не в том дело, что танцевал он плохо, а в том, что он танцевал страшно, – вспоминал Ходасевич. – В однообразную толчею фокстротов вносил он свои “вариации” — искаженный отсвет неизменного своеобразия, которое он проявлял во всем, за что бы ни брался. Танец в его исполнении превращался в чудовищную мимодраму, порой даже и непристойную» (Ходасевич В. Андрей Белый // Там же. С. 60). В период душевного слома Андрей Белый находил большую поддержку в общении с давним другом Ходасевичем и его спутницей Берберовой. «Очень дружим с ним, но его жизнь тоже очень тяжело сложилась», – заметил Ходасевич в письме к М.М. Карповичу (1 января 1923 // Там же. С. 457).

Между тем полные испытаний берлинские годы отличаются беспрецедентной организаторской и творческой активностью А. Белого. Об этой парадоксальной дихотомии в биографии писателя вспоминал Роман Гуль: «Я, слава Богу, не видел танцующего Белого. И не жалею. Те, кто его танцы видели, говорили, что это было весьма тягостное зрелище. И в то же время Белый в Берлине очень много работал» (Гуль Р. Я унес Россию. Т. 1. Россия в Германии. М., 2001. С. 107), а тот же Ходасевич заметил: «…чудесна была его работоспособность. Случалось ему писать чуть не печатный лист в один день». (Ходасевич В. Андрей Белый. С. 62).

Андрей Белый участвует в организации берлинского отделения «Вольфилы» и берлинского Дома искусств (член совета), учреждает при издательстве «Геликон» литературный ежемесячник «Эпопея» (1922–1923), печатается в берлинских газетах «Голос России» и «Дни», в издательствах «Слово», «Геликон», «Издательство З.И. Гжебина», «Скифы»...

В том же ряду берлинского сотрудничества – «Эпоха», – пожалуй, самое заинтересованное в Андрее Белом издательство. Только за 1922 год здесь вышли в свет романы «Петербург» и «Серебряный голубь», повесть «Котик Летаев», «Глоссолалия. Поэма о звуке», поэтические сборники «Стихи о России» и «После разлуки. Берлинский песенник», трактаты «О смысле познания» и «Поэзия слова».

Парадоксальное совмещение несовместимого (юродствующего «пленного духа» со стратегией успешного литератора) в образе Белого отметил, например, Алексей Ремизов в «Мерлоге». В этой самобытной летописи русского Берлина, где переплетены мистификация и реальность, воспроизведен (или полностью выдуман) монолог главного редактора «Эпохи» Соломона Каплуна-Сумского: «…незаметно для себя я очутился на Виктория-Луизе-плац. И в ту же самую минуту в пансионе Крампе распахнулось окно и на всю площадь раздался пронзительный крик: “Существую я или не существую?” “Да, ответил я, не только существуете, но и пред-и-надсуществуете, Борис Николаевич!” И в доказательство я вытащил из карманов два тома “Петербурга” и два “Серебряного голубя” и, подняв высоко над головой, помахал ими <…>. С этой роковой зари завязалась между нами самая тесная дружба» (Ремизов А. Мерлог // Минувшее: Исторический альманах. 1987. Вып. 3. С. 219–220).

По мнению Владислава Ходасевича, отъезд Андрея Белого на родину был предопределен, – писатель осознал, что «в эмиграции у него нет и не будет аудитории, а в России она еще есть» (Ходасевич В. Андрей Белый. С. 63). 1 августа 1923 года А. Белый получил извещение берлинской комиссии Наркомпроса о разрешении въезда в Россию и стал оформлять визу, а 23 октября покинул Берлин. По воспоминаниям Нины Берберовой, она и Ходасевич получили известие об отъезде Белого, находясь «дома, все в том же пансионе Крампе» (Берберова Н. Курсив мой. М., 1996. С. 199). В сущности, это событие подвело черту под берлинским периодом их странствий: «Белый уехал. Берлин опустел, русский Берлин, другого я не знала. Немецкий Берлин был только фоном этих лет…» (Там же. С. 202). В начале ноября они также покинули столицу Германии и уехали в Прагу.