Квартира в доме 120-бис на Авеню Мозар стала первым относительно постоянным местом проживания Алексея Михайловича Ремизова и его супруги Серафимы Павловны после смены череды парижских адресов.
Переезд четы Ремизовых из Берлина во французскую столицу состоялся в ночь с 6 на 7 ноября 1923 года. Первые четыре месяца они жили в отелях и у знакомых. Писатель подробно фиксировал эти адреса и время проживания. Соединив несколько архивных источников, предоставим список первых адресов с краткими характеристиками и нередко неприятными первыми впечатлениями новоявленных парижан.
Рю Труайон, 10
10 rue Troyon, 17e
Первый ночлег уставших путников огорчил так, что они пожалели о своем решении перебраться в Париж. На узенькой улочке rue Troyon, 10, расположенной в нескольких шагах от Елисейских полей, и по сей день открыт Hôtel Troyon. По-видимому, нравы постояльцев заставили Ремизовых дать этому приюту определение: «“Дом свиданий”, куда попали с вокзала по человеческой глупости» [Ремизов А.М. Сквозь огонь скорбей. Черновая редакция. – ГЛМ. Ф. 156. Оп. 2. № 63. Тетрадь 1. Л. 45].
В этой ситуации руку помощи протянула Вера Васильевна Мальфитано, имя которой Ремизовы знали с 1905 года через З.Н. Гиппиус [см. упоминания о ней: Письма З.Н. Гиппиус к С.П. Ремизовой-Довгелло и А.М. Ремизову (1905–1941) // Литературное наследство. Т. 106: Эпистолярное наследие З.Н. Гиппиус. В 2 кн. Кн. 2. М., 2021. С. 321].
Рю Фэзандери, 22
22 rue de la Faisanderie, 16e
В квартире Мальфитано на 22 rue de la Faisanderie прошли 10 дней (с 6 по 16 ноября). Уклад чужой жизни писатель назвал «путаницей и неразберихой» [Ремизов А.М. Сквозь огонь скорбей. Черновая редакция. – ГЛМ. Ф. 156. Оп. 2. № 63. Тетрадь 1. Л. 45]. Серафима Павловна тоже немало была подавлена гостеприимством общительной хозяйки, которая, по ее словам, не давала «ни минуты покоя» [Дневниковые записи С. П. Ремизовой-Довгелло. – ГЛМ. Ф. 156. Оп. 2. № 1072. Л. 3 об.]. На этой же улице жили и другие соотечественники Ремизовых – издатели Михаил Осипович и Мария Самойловна Цетлины (118 rue de la Faisanderie), с которыми писатель состоял в переписке в 1923 г. в связи с публикацией первой редакцией книги «Кукха Розановы письма» в трехмесячнике «Окно».
Рю Деламбр, 15
15 rue Delambre, 16 e
От Мальфитано Ремизовы переехали в Hôtel des Écoles (15 rue Delambre); теперь этот маленький отель называется по локации: Lenox Montparnasse. Однако в комнате № 13 они продержались всего сутки. Как записал Ремизов в своей хронике парижской адаптации, это место ему запомнилось «слезами и бегством» [Ремизов А.М. Сквозь огонь скорбей. Черновая редакция. – ГЛМ. Ф. 156. Оп. 2. № 63. Тетрадь 1. Л. 47].
Краткосрочное пребывание, очевидно, было связано с неприятным инцидентом, отзвук которого находим в записке Г.Д. Гребенщикова от 16 ноября, полученной Ремизовым лишь 18-го: «Дорогой Алексей Михайлович, очень я огорчен обманом гостиницы. <…> но думаю, что снять № гостиницы – дело очень простое…» [Гребенщиков Г.Д. Письмо А.М. Ремизову. – Amherst. Box 3. Folder 2].
Рю де Пасси, 48
48 rue de Passy, 16 e
Следующие 10 дней (с 17 по 27 ноября) были проведены на 48rue de Passy, в отеле Villa du vieux Jardin 5, расположенном во дворе (теперь здесь располагается двухзвездочная гостиница Hôtel Le Hameau de Passy).
С этого времени Ремизовы подружились с М.А. Осоргиным, который, по всей вероятности, и помог, наконец, Ремизовым найти квартиру.
Рю Шардон-Легаш, 59
59, rue Chardon-Lagache, 16 e
27 ноября 1923 года состоялось вселение в первую меблированную парижскую квартиру на rue Chardon-Lagache, 59, в 16-м округе. Хозяйку апартаментов звали Mme Beon.
Здесь Ремизовы встретили новый год, к ним стали наведываться гости. Одним из первых появился из Лондона Д.П. Святополк-Мирский, который передал тогда же общему знакомому свои впечатления: «Видел Ремизова. Вид у него лучше, чем был в Берлине, и он как будто веселый. Но его обижают здешние литераторы: Бунин и Мережковский, считают его за большевистского агента и никуда не пускают. А теперь вид того, что они просто хотят его оттеснить от здешних издателей» [цит. по: Smith G.S. The Letters of D.S. Mirsky to P.P. Suvchinskii, 1922–1931. Birmingham, 1995. P. 25; письмо от 8 января].
Квартира была мало пригодна для жизни. Объясняя своим знакомым, как найти квартиру, к описанию этого адреса Ремизов обычно добавлял: 3 étage à droite dans la cour (3-й этаж справа во дворе, – фр.) [цит. по: Ремизов А.М. «На вечерней заре». Глава из рукописи; Письма к С.П. Ремизовой-Довгелло. 1924 // Литературный факт. 2019. № 4 (14). С. 46]. Писатель здесь часто болел. Об одном случае, связанном с бытовой неустроенностью, читаем в книге «По карнизам» (1929): «Лежу и жду: провалится потолок или рухнет стена ----- ? И мне припоминается, такое же вот чувство я испытал нынче зимой, когда захворал гриппом. Жили мы на Chardon-Lagache – там теперь турки живут – очень холодные комнаты и без ванны. Пошел в Пасси к адвокату Шустову попросить ванну. Добрый человек: и ванну он мне сделал, и крепким чаем напоил. С час просидел я после ванны и пошел домой. И погода-то стояла не туман, к весне близко, и только ветрено. Вернулся я домой, растопил камин – а уж чувствую, трясет, – прилег. И вижу <…> провалится потолок или рухнет стена ----- ?» [цит. по: Ремизов А.М. Собрание сочинений. СПб., 2015. Т. 11: Зга. С. 517–518].
Авеню Мозар, 120-бис
120-bis avenue Mozart, Villa Flore, 16 e
Благодаря поддержке друзей и, вероятно, в начале весны удалось значительно улучшить условия жизни с переездом в дом, расположенный в том же историческом районе Отей (Auteuil), на углу 120-bis avenue Mozart и маленького, но очень живописного тупичка, получившего название rue Villa Flore. Как писала автор воспоминаний о Ремизове, «дом находился в небольшом углублении, называвшемся “Вилла Флор”» [Резникова Н. Огненная память: Воспоминания об Алексее Ремизове. СПб., 2013. С. 107].
В компании Осоргина и его супруги Рахили (Розы) Григорьевны (урожд. Гинцберг) Ремизовы отметили новоселье. Переезд состоялся 1 марта 1924 года. Дружеское общение с Осоргиным отражает его письмо от 4 марта, в котором планировалось также ближайшее будущее: «Насчет блинов – сомнительное дело, масленица-то, словно бы, прошла. <…> а то может быть макарон поедим дома? Мне всё одинаково лень, и на всё согласен. Надо чтобы барыни наши решили <…>. В субботу мы, кажется, встретимся у Юшкевича; давайте подумаем, не устроить ли нам летучий (по квартирам) клуб писателей, состава чисто-литературного, без иных элементов, и с обязательным чтением. А то так скучно – болтаться за чаями с элементами» [М.А. Осоргин – А.М. Ремизову. 4 марта 1924. – Amherst. Series 1. Box 3. Folder 7].
Идея домашних литературных вечеров получила устойчивое воплощение в воскресных встречах у Ремизовых с 1926 года. Об одной из них писатель упоминал в письме к А.В. Оболенскому: «Вчерашний вечер ждали вас рассказ читать, был Осоргин, Шаховской, Мочульский и Святополк-Мирский» [цит. по: Девять писем А.М. Ремизова // Мнухин Л.А. Итоги и истоки: Избранные статьи. Болшево, 2008. С. 266].
В квартире на аvenue Mozart стали складываться постоянные особенности парижского быта Ремизовых, запомнившиеся частым гостям.
«Квартира была меблированная, небольшая, состояла из трех комнат. К входной двери, снаружи, была прикреплена бумажка, зеленая, на ней написано: “Висит зеленое и поет”, а на шерстинке подвешена монетка с дырочкой (в то время во Франции имели ход мелкие монеты с дырочкой) <…>. Квартира была светлая и уютная. Из передней входили в узкую комнату с диваном и большим письменным столом, за которым работал А. М. Стеклянные двери открывались в столовую с квадратным обеденным столом. Перед окном во дворе рос великолепный каштан, расцветавший весною белыми свечами пушистых цветов. В комнатах мебель и предметы были красиво расставлены и развешаны, с особым уменьем, свойственным А. М. и, по его словам, унаследованным от его отца, Михаила Алексеевича Ремизова, московского купца второй гильдии, торговавшего галантереей. В правом углу висели иконы. Большая – “Трех Радостей”, в жемчужном окладе, – из ремизовского дома, она передавалась младшему в семье. Икона Божьей Матери – материнское благословение матери С. П. Икона Покрова, которой Ремизовы были благословлены после венчания. <…>. У стены стоял столик С. П., на котором небольшое Евангелие <…>. На стене, над столиком, слева и справа был развешан “бисер” – знаменитая коллекция бисерных изделий, рукоделие бабушек, тетушек и крепостных девушек – шитье иглой или работа крючком. Главная часть происходила из родного дома С. П.»
Наталья Резникова. Огненная память:
Воспоминания об Алексее Ремизове (СПб., 2013. С. 107–108).
22 февраля Ремизов присутствовал на литературном вечере у Цетлиных, среди приглашенных был и композитор Сергей Прокофьев. Московский гость записал в дневнике: «Вечером у Цейтлиных <sic!>, где Милюков, Бунин, Мережковский, Куприн, Шмелёв, Ремизов, Ларионов и прочие. Самые фантастические фигуры у Шмелёва и Ремизова. Последний недавно переехал из Берлина в Париж. Я спросил, как нравится Париж. Он ответил, что уж очень хорошо кричат по утрам торговки» [Прокофьев С. Дневник 1907–1933. Paris: SPRKFV, 2002. Часть вторая: 1919–1933. С. 241].
Продавцы соседних лавочек на аvenue Mozart наверняка запомнили иностранца, еще плохо владевшего французским языком. Да и сам писатель не раз делился с Серафимой Павловной своими впечатлениями от прогулок по окрестностям. Проводя лето 1924-го в Париже, он описывал свой опыт самостоятельной жизни в городе: «Я выходил — за кофеем и чаем в Passy.
Почему-то (я заметил) со мной в магазинах всегда много разговаривают. Ясно и понятно сказал, как ты учила. И все-таки долгую канитель затеяла продавщица о каком-то турецком кофе.
А вчера (забыл написать) вспомнил, что <…> надо молока к чаю, пустился молочную искать. Слава Богу, сразу нашел, но от смущения (неуверенность, есть ли молоко — сыр вижу, а молока не вижу — бутылок) — назвал продавщицу Monsieur, а платя, уронил 5 ecu.
К автоматичности нашей Madame: прощаясь, она сказала, как всегда “au revoir, monsieur-dame!”, хотя знает, что, кроме меня, никого» [Ремизов А.М. «На вечерней заре». Глава из рукописи; Письма к С.П. Ремизовой-Довгелло. 1924. С. 85].
Для Серафимы Павловны с жизнью на avenue Mozart началась счастливая пора ее профессиональной жизни. Впервые она, дипломированный палеограф, выпускница Санкт-Петербургского Императорского Археологического института, ученица И.А. Шляпкина, смогла начать работать по специальности в парижской Школе Восточных языков – École Nationale des langues orientales vivantes, 2 rue de Lille, 17e.
Еще в конце 1923 года Ремизовы возобновили контакты с французами, стоявшими у истоков научной славистики еще в 1900–1910-х годах в Петербурге – с Полем Буайе (Paul Boyer) и Андре Мазоном (André Mazon). Буайе в 1891 году основал кафедру русского языка в Школе восточных языков, а с 1908-го стал директором этого знаменитого института. Как впоследствии с гордостью писал Ремизов, «в 1924 г. принятая Буайе и Мазоном (Membre de l’Institut, professor au College de France) в школу восточных языков (École Nationale des langues orientales vivantes, 2 Rue de Lille, VII) С.П. открыла курс (Cours libre) славяно-русской палеографии. <…>. До войны 1939 из году в год 15 лет открывался курс славяно-русской палеографии в школе восточных языков. Слушатели по преимуществу французы» [Ремизов А.М. Сквозь огонь скорбей. Черновая редакция. – ГЛМ. Ф. 156. Оп. 2. № 63. Тетрадь 1. Л. 49].
Круг постоянных посетителей квартиры в доме Villa Flore составляли Петр Петрович Сувчинский, князь Андрей Владимирович Оболенский, композитор Сергей Васильевич Рахманинов и его дочери Татьяна и Ирина. У них часто бывали молодые литераторы: Дмитрий Юрьевич Кобяков, Сергей Иванович Шаршун, Константин Васильевич Мочульский, Владимир Владимирович Диксон, Андрей Седых (псевд. Я.М. Цвибака), Вадим Леонидович Андреев, Бронислав Брониславович Сосинский, Даниил Георгиевич Резников, сестры Черновы – Наталья Викторовна (в замуж. Резникова) и Ольга Викторовна (в замуж. Андреева).
4 апреля 1924 года состоялся его первый публичный вечер чтения в Париже в знаменитом отеле Лютеция (43 bd. Raspail, 16e). Согласно программе, анонсированной в «Последних новостях», писатель прочел «китайский рассказ, сказки, монолог из “Трагедии об Иуде, принце искариотском”». Присутствующий в зале Прокофьев записал в дневнике: «Вечер Ремизова, который, в противоположность бальмонтовскому <лекция К.Д. Бальмонта “Русский язык (Воля как основа творчества)” была прочитана в Сорбонне 5.03.1924. – Е.О.>, прошёл очень живо. Сам Ремизов очень картинен, какой-то упырь. Читает он прелестно, очень удачно подчёркивая свои “словечки”, а порою – с большой простотой и трогательностью. Большой успех» [Прокофьев С. Дневник 1907–1933. С. 249].
Вместе с тем финансовое положение Ремизовых было подчас отчаянным: чтобы заплатить за квартиру, им нередко приходилось закладывать и перезакладывать вещи. Домашний покой особенно летом тоже был относительным. В 1928 году сущим наказанием для писателя стало шумное соседство. Реалии парижского быта, с которыми писатель столкнулся на avenue Mozart, находим в повести «По карнизам» (1929): «Вот уже с год завелся у нас в доме обычай: раза два в месяц по субботам над нашей квартирой устраиваются цыганские представления; начало – до восьми, а конец предвидеть невозможно – хорошо в три, а захватит еще час, и то ладно. Под гитару или под мандолину одна единственная цыганская песня хором, без перерыва. И под ту же музыку танцуют. Сначала слова выговариваются упористо и с наскока, но за полночь чуть держатся, и больше похоже на причитание. Но все одно и то же. <…> я один, и сам с собою разговариваю – <…> не могу успокоиться. “С французом ничего подобного, – говорю, – ну разве возможно, чтобы кто-нибудь стал дважды в месяц устраивать этот полунощный цыганский Пигаль, живи под ним Супо, да просто побоится, а знают, русский – русский писатель! с русским церемониться нечего”.
Музыка продолжалась, песня причитала, – одно и то же – и все-таки я лег и успокоился <…> А как проснулся <…> позвонили – даже испугался. Да, слава Богу, оказалась консьержка <…>
– Да кто же этим занимается? – говорю.
– Русские, очень хорошие, Будильников. – Будыльников, – поправляю я, ясно выговаривая неподступное для нее “ы”, – Будыльников, да чем же он занимается?
– Marchand des diamants! – и она даже улыбнулась: так светило и освещало это магическое, каменное слово “диамант”.
– Диамант – ! – и у меня не было больше слов, а только свист» [цит. по: Ремизов А.М. Собрание сочинений. СПб, 2015. Т. 11: Зга. С. 562–564].
1 ноября 1928 года Ремизовы переехали в другую квартиру по адресу 11 bd. Port-Royal, 13e.
Ремизов А.М. Сквозь огонь скорбей. Черновая редакция в трех тетрадях. ГЛМ (Государственный музей истории российской литературы имени В.И. Даля (Государственный литературный музей). Отдел фондов рукописей. Москва). Ф. 156. Оп. 2. № 63. Л. 45–49.
Smith G.S. The Letters of D.S. Mirsky to P.P. Suvchinskii, 1922–1931. Birmingham, 1995 (Birmingham Slavonic Monographs. № 26).
Письмо Г.Д. Гребенщикова А.М. Ремизову; Письмо М.А. Осоргина А.М. Ремизову. – Amherst (Amherst College Center for Russian Culture (USA). Alexei Remizov and Serafima Remizova-Dovgello Papers). Series 1. Box 3. Folder 7.
Прокофьев С. Дневник 1907–1933. Paris: SPRKFV, 2002. Часть вторая: 1919–1933.
Ремизов А.М. Собрание сочинений: В 10 т. / РАН. ИРЛИ (Пушкинский Дом). М.: Русcкая книга, 2002. Т. 9: Учитель музыки: Каторжная идиллия.
Девять писем А.М. Ремизова / Публ. и примеч. Л. А. Мнухина // Мнухин Л.А. Итоги и истоки: Избранные статьи. Болшево: Мемориальный дом-музей Марины Цветаевой в Болшеве, 2008. С. 266–271.
Резникова Н. Огненная память: Воспоминания об Алексее Ремизове / подгот. текста, сопровод. статья А.М. Грачевой. СПб.: Изд-во «Пушкинский Дом», 2013.
Ремизов А.М. Собрание сочинений / РАН. ИРЛИ (Пушкинский Дом). СПб.: Росток, 2015. Т. 11: Зга (продолжающееся издание).
Ремизов А.М. «На вечерней заре». Глава из рукописи; Письма к С.П. Ремизовой-Довгелло. 1924 / коммент. Е.Р. Обатниной; подгот. текста Е.Р. Обатниной и А.С. Урюпиной // Литературный факт. 2019. № 4 (14). С. 45‒108.
Письма З.Н. Гиппиус к С.П. Ремизовой-Довгелло и А.М. Ремизову (1905–1941) / подгот. текста, вступ. статья и коммент. Е.Р. Обатниной // Литературное наследство. Т. 106: Эпистолярное наследие З.Н. Гиппиус. В 2 кн. / сост. Н.А. Богомолов и М.М. Павлова. Кн. 2. М.: ИМЛИ РАН, 2021. С. 249–492.