Адрес А.Н. Бенуа

В этой квартире прошли последние 25 лет жизни Александра Николаевича Бенуа (1870–1960) – выдающегося русского художника, театрального деятеля и историка искусства. Здесь он завершает свои мемуары и трудится над декорациями и костюмами к постановкам балета «Щелкунчик» в Милане (1938) и Лондоне (1957). Здесь пишут его эмигрантские портреты Савелий Сорин, Сергей Иванов и дочь Елена. Здесь на руках дочери Анны закончится его жизненный путь ночью 9 февраля 1960 года.

Двухэтажная квартира располагалась на четвертом (пятом по принятой в России нумерации) этаже в доме на улице Огюста Виту, неподалеку от завода «Ситроен». А сам дом располагался в XV квартале Парижа, где обитало большинство не очень состоятельных русских эмигрантов. Здание было построено незадолго до того, как здесь обосновалась семья Бенуа, и было оборудовано лифтами. Парадная дома выходит на ул. Огюста Виту, а фасад и окна – на авеню Эмиля Золя (avenue Émile-Zola). Кроме просторной двухэтажной квартиры Александр Николаевич занимал на последнем этаже еще одно помещение. Он называл его «архивная комната». Здесь он работал над своими статьями и книгами, здесь же хранились библиотека и архив, к которому художник составил тщательную опись.

Масштабы квартиры впечатляли гостей: «Был я на их <Бенуа> новой квартире, — напишет Константин Сомов сестре Анне (23 янв. 1936), — превосходная, внизу огромная высокая мастерская с огромными окнами на далекий просторный вид, а по внутренней лестнице поднимаешься в столовую и спальню, кухню и “сортир” и ванну. Прямо великолепно. Мастерская же огромная» [Сомов К.А. Письма. Дневники. Суждения современников. М., 1979. С. 426–427]. Такие впечатления долетали аж до Советского Союза, куда иногда возвращались друзья-художники и пересказывали увиденное. Их свидетельства оседали в дневниках, о чем мы узнаем благодаря Анне Петровне Остроумовой-Лебедевой, переписка с которой оборвалась у Александра в 1929 году. Но интерес к его жизни, обустроенности в Париже и память о нем не утрачивались и остались в ее дневниковых тетрадях: «Бенуа, по словам Наталии Валентиновны <Серовой>, живет хорошо и имеет прелестную квартиру и великолепную мастерскую», – запишет она 22 марта 1937 года [Дневник А.П. Остроумовой-Лебедевой. – ОР РНБ. Ф. 1015. Д. 53. Л. 75].

Действительно, на первом этаже квартиры в комнате с окнами в пол располагалась студия-мастерская художника. В разгар подготовки 100-летней годовщины со дня смерти А.С. Пушкина супруги Бенуа посвящают много времени изучению наследия поэта и литературы о нем. Спасаясь от ужаса жары, Анна Карловна читает В.В. Вересаева у этих открытых панорамных окон мастерской.

Из окон открывался вид на Париж, «который был слишком хорош, чтобы быть правдой, массу серо-глиняных крыш, гнездящихся под председательством Эйфелевой башни. Все это выглядело как задник, который дядя Шура мог бы сам нарисовать для Луизы Шарпантье, хотя присутствие Эйфелевой башни в такой близости было уступкой силам туризма, на которую он никогда бы не пошел», – вспоминал свой послевоенный визит в квартиру двоюродного деда Питер Устинов [Ustinov P. Preface // Benois A. Memoirs. London, 1960. P. 11]. Действительно, квартира Бенуа располагалась всего в получасе ходьбы от башни.

Гости и очевидцы отмечали, что парижская квартира Бенуа по-прежнему напоминала петербуржско-ленинградскую. В интерьере на стенах узнавались знакомые с петербургских времен портреты и графические работы. Даже проданные в 1930-е фамильные сепии Франческо Гварди заменили копиями, созданными самим Александром Николаевичем. Сын Александра, Николай, даже припоминал, что «папа и мама отыскали чудесную мебель восемнадцатого века и с большим вкусом обставили свою квартиру, придав ей особую сердечную теплоту и уют, но все это оставалось лишь бледной тенью петербургской квартиры» [Николай Бенуа вспоминает… СПб., 2001. С. 225]. Порядок же вещей в мастерской Питер Устинов ёмко характеризовал как «упорядоченный хаос». В предисловии к первому англоязычному изданию воспоминаний двоюродного дедушки Питер красочно рисует увиденное в мастерской: «На массивном мольберте лежал незаконченный сценический дизайн, красноречиво повествующий о неустанной деятельности человека, который никогда не мог думать об отставке как о добровольном решении. На обеденном столе, который тянется во всю длину комнаты, были сложены журналы, портфели, бумаги всех видов, начиная от научных трудов на русском языке, напечатанных в начале века, до последних копий эзотерических французских изданий, посвященных сюрреализму и другим более поздним тенденциям» [Ustinov P. Preface. P. 11].

По воспоминаниям внука художника Димитрия Вышнеградского, наверху была еще одна специальная комната, и там стояли две кровати для него и кузена, где дети могли переночевать, находясь в гостях у Дедиш и Бабиш. Так ласково в семье называли Александра Николаевича и Анну Карловну внуки, которых всего в семье было четверо.

Известно, что за исключением рабочих поездок и отпусков Бенуа покинули квартиру на длительный срок лишь однажды – во время оккупации Парижа они перебрались к племяннику Александру Серебрякову. Когда Николай Бенуа в 1946 году приехал навестить родителей после восьмилетней разлуки, то отмечал, что «в студии отца ничего не изменилось. Все вещи оставались на своих местах, словно ничего не произошло. Словом, все казалось, как прежде, всё напоминало мне счастливое детство, прожитое здесь до войны» [Николай Бенуа вспоминает… С. 173].

Поздним апрельским вечером 1938 года Бенуа остается в доме один и принимается за письмо, в котором описывает декорации собственной жизни: «...тихо тлеет камин, шум на авеню Эмиля Золя затихает». Это письмо Мстиславу Добужинскому – единственное указание, что в квартире был действующий камин. И это еще больше роднило квартиру c петербургским адресом на ул. Глинки (Никольской, 15).

Дом Бенуа был хлебосольным, Анна Карловна славилась умением вкусно готовить и принимать гостей с угощениями и самоваром. Как вспоминает внук художника, Димитрий, «едва обосновавшись в этом огромном помещении, Бенуа сделал его одним из точек сплочения для целой части эмигрантской русской интеллигенции». Здесь можно было встретить коллег по творческому цеху, тут бывали Серж Лифарь, Марк Шагал, Жак Шапиро, Игорь Стравинский, Федор Шаляпин, Сергей Прокофьев, Борис Зайцев, Нина Берберова. Дядю Шуру, как называли художника в семье, навещали многочисленные родственники – дети-художники Елена и Николай, семья Устиновых, члены семей Эдвардсов, Кавосов, Серебряковых, Александр Черепнин и др. Кроме русских, гостями были американцы, итальянцы, французы, в том числе Андре Моруа, Артюр Онеггер, Поль Валери, Луи Жуве, Жан-Луи Водуайе, Поль Клодель, Морис Равель, Абель Ганс и многие другие. Почти каждое воскресенье заходил Сергей Эрнст. Часто гостили Дмитрий Бушен, Исаак Гурвич и супруги Нуффлар.

В доме Бенуа было даже правило: по воскресеньям в дом могли приходить без приглашения и даже без предупреждения по телефону. Дмитрий Вышнеградский как-то вспоминал такую традицию: «…мы все сидим наверху, в столовой <…>. И вдруг звонок. Надо было угадывать: кто это? кто это? Потом кто-то из нас, я или мой кузен, спускался вниз, открывал дверь» [Воспоминания Д. Вышнеградского об А. Н. Бенуа // Каракоз У. Парижские времена. СПб., 2004. С. 10].

Во время гостевых визитов было принято рассматривать сообща альбомы с видами Петербурга, Царского Села, Петергофа… Иногда Александр Николаевич читал выдержки из книги своих воспоминаний, и однажды Зинаида Серебрякова даже успела сделать набросок его фигуры за чтением. «Шура нам стал читать отрывки из воспоминаний Анны Петровны, кое-что обо мне, о Валечке <Нувеле>», – напишет Константин Сомов сестре Анне (23 янв. 1936) [Сомов К.А. Письма. Дневники. Суждения современников. С. 427].

В доме звучала музыка – Александр Николаевич импровизировал на фортепьяно, по квартире бегали любимые коты. Квартиру на рю Огюст Виту наполняло бескрайнее жизнелюбие, о котором вспоминали очевидцы и после того, как художника не стало. Спустя три года после ухода А.Н. Бенуа, не раз гостившая у него журналистка Ольга Кожевникова писала:

«Когда он <Александр Бенуа> чувствовал приближение вдохновения, он потихоньку спускался по узенькой лестнице, ведущей в мастерскую, и подходил к роялю, приоткрывал крышку. Лицо его бледнело, взгляд устремлялся в пространство. Он как бы видел далекие, туманные каналы Скуола ди Сан-Марко, вдохновенного прадеда, склонившегося за роялем, и легких грациозных слушателей из фантастичнейшего в мире города, Венеции XVIII века. Пальцы его касались клавиш, слышался тихий вальс, переходящий затем в бравурные аккорды, а торжественный гимн Венеции, повелительницы морей, Венеции, захватившей полмира. Расцвет искусств, живописи, музыки, театра – очаровательного и гротескного Театра Масок, превращался под его пальцами в огненную серенаду» [Кожевникова О. Музыка в жизни А. Бенуа (к 3-й годовщине смерти) // Русские новости. 1963. 22 марта. № 925. С. 7].