Трехсвятительское подворье Московского патриархата

В 1931 году, когда митрополит Евлогий (Георгиевский) перешел под омофор Константинопольского Патриархата, небольшая группа людей, ядро которой составили представители Свято-Фотиевского Братства, во главе с епископом (впоследствии митрополитом) Вениамином (Федченковым), решили во что бы то ни стало сохранить верность Московской Патриархии. «Их мотивацию можно сформулировать так: как можно покинуть церковь, когда она на Кресте?» [Taack E. van. La fondation de la paroisse des Trois Saints Hiérarques...// L’Iconographie de l’église des Trois Saints Hiérarques et l’œuvre de Leonide A. Ouspensky et du moine Grégoire Krug. Paris, 2001. P. 14]. Так образовался первый приход в юрисдикции Московской Патриархии в Париже, окормление которого было поручено митрополиту Виленскому и Литовскому Елевферию (Богоявленскому).

Великим постом 1931 года, пока искали помещение для нового парижского храма, епископ Вениамин и неоднократно наведывавшийся в то время в Париж митрополит Елевферий служили на частных квартирах. Наконец, новорожденному приходу удалось найти помещение в 15-м рабочем округе Парижа, где жило немало русских эмигрантов, по адресу: улица Петель, д. 5. Это была часть жилого дома с подвальным помещением, которое прежде занимал гараж велосипедной фабрики: именно эту подвальную часть здания и переоборудовали под храм, у которого было два престола: главный во имя Трех святителей и Отцов Церкви Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста, и второй — во имя святителя Тихона Задонского (святого покровителя уже почившего к тому времени патриарха Тихона, знак верности патриаршей церкви). А «в верхнем, полутораэтажном» помещении, как вспоминает участник событий, член Свято-Фотиевского Братства Николай Полторацкий, «наметили устроить трапезную и монашеские кельи. Много сил к организации прихода приложил Ф.Т. Пьянов, а необходимые на первых порах средства были пожертвованы Н.А. Соболевой, впоследствии принявшей монашество с именем Силуана (скончалась в Пюхтицком Успенском монастыре Таллинской епархии в 1978 году), и С.П. Похитоновой (скончалась в Москве в 1976 году)» [Полторацкий Н.А. Парижское Трехсвятительское подворье // Журнал Московской Патриархии. 1982.  № 3. С. 18].

Храм был освящен на Пасху 1931 года. Вокруг его настоятеля, владыки Вениамина (Федченкова), сразу собралась небольшая община монашествующих, поселившихся в кельях над подвальным храмом, так и образовалось Трехсвятительское (Патриаршее) подворье: «С одной стороны, это было действительно общежительное монастырское подворье со строгим монастырским уставом, с храмом, в котором отправлялся весь круг уставных богослужений, а с другой — это был приход и приходской храм, в котором совершались требы для мирян и активной была приходская жизнь. Клир Трехсвятительского подворья состоял как из монашествующих насельников подворья, так и из белого духовенства, жившего либо в помещениях подворья, либо на частных квартирах» [Полторацкий Н.А. Парижское Трехсвятительское подворье. С. 20]. Кроме того, на верхнем этаже вскоре устроили издательство с типографей, выпускавшие духовную и просветительскую литературу.

«Подготовка церкви к освящению потребовала большого труда. Каждый приносил то, что сумел достать или что-нибудь из дома. Кто-то даже принес фотографию Шаляпина в роли Бориса Годунова» [Taack E. van. La fondation de la paroisse des Trois Saints Hiérarques... P. 18]. Больше всего в новом храме не хватало икон. Главная нынешняя святыня храма — Иверская икона Божией Матери — появилась там в тот же год, почти чудом. Ее увидели выставленной на продажу в одной антикварной лавке. Оказалось, что это список со знаменитой московской Иверской, которая раньше была в Иверской часовне у кремлевских ворот. В 1812 году ее вывез один из наполеоновских офицеров, а сейчас его потомки выставили на продажу. Русским эмигрантам пришлось провести долгую компанию в попытке сбить заоблачную цену, уговорить продавца на рассрочку и собрать нужную сумму, — одна прихожанка продала для этого все свои фамильные драгоценности. Позднее, в 1933 году, основная часть храмовых икон была написаны Леонидом Успенским и иноком Григорием (Кругом).

Именно в этом храме Андрей Блум, будущий митрополит Антоний Сурожский, встретил своего духовного отца — архимандрита Афанасия (Нечаева), который одним из первых присоединился к насельникам Подворья (а в 1934, после отбытия владыки Вениамина в Америку, стал его настоятелем). Владыка Антоний всю свою жизнь вспоминал его как единственного встреченного им в жизни человека, «в ком была такая мера свободы — не произвола, а именно той евангельской свободы, царственной свободы Евангелия». [Митрополит Антоний Сурожский. Без записок // Труды. Книга первая. М.: Практика, 2002. С. 261].

Вот как он вспоминает об этой первой встрече: «В первый раз я встретил его, когда мне было семнадцать лет. Я пришел в церковь в Париже, на Трехсвятительское подворье. Это было время крайней бедности; подворье помещалось тогда в подземном гараже и нескольких кельях, которые устроили в коридоре над ним. Я пришел к концу службы, собирался спуститься в храм; и на встречу мне стал подниматься монах, высокого роста, широкоплечий, в клобуке, с каштановыми волосами, который весь как будто ушел в себя. Он поднимался, не обращая внимания на то, <что> кто-то шел ему навстречу. Он еще жил отзвуками молитвы, церковных песнопений, святых и священных слов, которые сам произносил и которые доносились до его слуха и вплетались в самую глубину его души. Я тогда увидел человека, каким его описывает старое монашеское присловье: есть такое слово, что никто не в силах отречься от себя, отвернуться от всего мира и последовать за Христом, если не увидит на лице хотя бы одного-единственного человека сияние славы Божией, сияние вечной жизни. И вот в лице поднимающегося навстречу человека мне представилось сияние вечной жизни, слава Божия, тихая, как в песнопении вечерни: Свете тихий святыя славы, бессмертного Отца небесного, святого, блаженного… Это видение было настолько убедительным, настолько несомненным, что я, не зная, с кем имею дело, к нему подошел и сказал: “Будьте мне духовником!” И так завязалась приблизительно на последующие пятнадцать лет — встреча; она никогда не потускнела» [Митрополит Антоний Сурожский. Об архимандрите Афанасии (Нечаеве) // Афанасий (Нечаев), архимандрит. От Валаама до Парижа. М., 2011. С. 204].

Почти все, кто вспоминает о Трехсвятительском подворье в период сразу после его основания, описывают его поразительную нищету, выделявшуюся даже на привычном фоне эмигрантской бедности. Монахиня Геновефа (Лаврова) пишет: «Сам храм находился под землей, его надземная часть — плохонькая надстройка со стеклянным протекающим потолком, разделенная на клетушки-кельи. В них ютились довольно многочисленные насельники. Бедность была полная. Значительную часть священников составляли люди больные и слабые» [Монахиня Геновефа (Лаврова). Воспоминания об архимандрите Афанасии (Нечаеве) // Афанасий (Нечаев), архимандрит. От Валаама до Парижа. С. 214]. Митрополит Антоний Сурожский вспоминает этот период как время добровольной нищеты, когда «иконостас был фанерный, иконы — бумажные», а люди «золотыми» [О Трехсвятительском подворье в Париже. Беседа с митрополитом Сурожским Антонием (Блумом) // Русское зарубежье: музыка и православие… М., 2013. С. 489].

Многих привлекала также в этом приходе строгость и особая молитвенность богослужений. Об этом вспоминает владыка Антоний: «Меня привлекала строгость службы… И потом, качество богослужения — строгость, тишина, нас было тогда так мало, и поэтому никакого беспорядка не было, люди становились на свое место и молились» [Там же. С. 501–505]. А.К. Светозарский пишет: «Храм Трехсвятительского подворья вскоре стал привлекать многих молящихся уставным богослужением и строгой красотой своего убранства. Богослужения совершал епископ Вениамин, но служил как простой священник — “иерейским чином”. Во время пения канона на утрене катавасии исполнялись хором посредине храма, напротив Царских врат, как это было в древности. В конце богослужения первого часа певцы правого и левого клиросов сходились вместе для пения кондака “Взбранной Воеводе победительная…”. Был в храме и свой чтимый образ — Иверская икона Божией матери, перед которой обычно служились молебны с акафистами. Храм выглядел необычно: находился под землей, словно катакомбная церковь первых христиан» [Светозарский А.К. Митрополит Вениамин: жизнь на рубеже эпох // Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. М., 2016. С. 626]. Именно услышав строгие и мелодичные песнопения хора в этом храме, почти случайно зашедший туда с улицы в конце 1931 года «Леонид Александрович Успенский получил то окончательное впечатление, которое и склонило его к православию» [Taack E. van. La fondation de la paroisse des Trois Saints Hiérarques... P. 18]. Прихожанами этого храма были и выдающиеся русские мыслители Владимир Лосский и Николай Бердяев.

Люди, создавшие в Париже подворье Московской патриархии в тот период, когда она была вынуждена сотрудничать с советской властью, объясняли это потребностью сохранять верность гонимой церкви на родине, верность ее крестным страданиям и мученическому пути. Однако в широких кругах русского эмигрантского Парижа это не встречало понимания: эту церковь клеймили как «советскую»: «Большая часть русских байкотировала “красную” церковь. Это был чисто политический вопрос, и поэтому “рвение” проявляли и люди, от Церкви весьма далекие. Были случаи, когда в висевшую над входом в храм Трех святителей икону бросали камни, называя “большевистской” [Светозарский А.К. Митрополит Вениамин: жизнь на рубеже эпох. С. 626]. Сохранилась запись в дневнике жены Н.А. Бердяева Лидии Юдифовны от 9 января 1935 года, о том, как их дома навестили священники Трехсвятительского подворья о. Афанасий (Нечаев) и о. Димитрий (Бальфур):

«<В этот день к нам> пришли священники: о. Афанасий и о. Бальфур (перешедший из англиканской Церкви в православную). Служили у нас молебен о здравии сестры (как именинницы) и всех нас. Мы были очень тронуты этим проявлением внимания с их стороны к сестре, которая взяла на себя заботу об украшении церкви в дни больших праздников. Церковь (на rue Pétel) очень бедная, содержится исключительно на сборы прихожан. Она находится в подчинении Русской Церкви Патриаршей. Вот почему среди эмиграции ее считают большевистской — таково состояние умов большинства нынешней эмиграции, таково представление ее о Церкви» [Бердяева Л.Ю. Профессия: жена философа. М., 2002. С. 68–69].

Но именно эту идею верности гонимой церкви сквозь все поношения и непонимание, полученную на Трехсвятительском подворье в Париже, и пронес сквозь всю свою жизнь митрополит Антоний Сурожский.

В 1958 году старое здание дома № 5 на улице Петель было разрушено, на его месте был построен жилой дом размерами больше прежнего. Приходу было разрешено устроить в нем церковь, но при условии, чтобы снаружи никакие архитектурные детали не выдавали, что помещение используется для культовых целей. В нововозведенном здании храм располагается уже не в подвальном помещении; монашеская община в это время переехала в Вильмуассон. В 1960 году интерьер нового храма был украшен фресками и иконами письма инока Григория (Круга) и Леонида Успенского. Владыка Антоний вспоминает: «Когда подворье было воссоздано владыкой Николаем <(Ереминым)>, мы смотрели и чуть ли не плакали, потому что он не знал Трехсвятительского подворья тогда, когда это было местом голода и пламенной молитвы. Он создал замечательную церковь, это уже было со средствами какими-то небольшими, можно было жить. Но я подворья не узнаю, я хочу вспоминать только то подворье, в котором во мне родилась вера и церковность» [О Трехсвятительском подворье в Париже. Беседа с митрополитом Сурожским Антонием (Блумом). С. 502].